Валерий Коровин — русский политолог, писатель, директор Международного некоммерческого фонда «Центр геополитических экспертиз», член Общественной палаты России 5-го состава. Православный старообрядец Белокриницкого согласа.

Комментарий к статье «Языческий вопрос русского патриотизма: тезисы».

Ознакомившись с предложенным текстом, нельзя не отметить, что в нём, на мой взгляд, изложена вся полнота аспектов по теме язычества, основные за и против, рассматриваемые в течении многих лет с момента, когда тема религии и Традиции вообще стала доступной для обсуждения. Сам текст написан с традиционалистских позиций, выверено и корректно затрагивая самые острые моменты позиционирования язычества в российском контексте именно с точки зрения Традиции.

Не соглашаясь с основными постулатами и утверждениями как православный христианин, старообрядец, но принимая «свою правду» язычества как Традиционалист, со своей стороны хотел бы лишь дать этносоциологическое дополнение к предложенной тематике, некое пояснение статуса этноса, как среды сохранения языческой традиции в современном мире. Что необходимо для некой систематизации данного вопроса в общетрадиционалистском евразийском контексте, для чего и предлагаю обратиться к этносоциологии, которая довольно чётко и беспристрастно расставляет всё по своим местам.

Согласно этносоциологическому подходу, исходной матрицей любого общества является этнос, как некая базовая, отправная социальная единица. Это то, из чего любое общество состоит изначально. При этом этнос является замкнутой сакральной структурой, главная цель которой — бесконечное воспроизводство того образа жизни, той традиции, того уклада, что имеются у каждого конкретного этноса изначально. С момента происхождения от общего предка.

При этом всё бытие, вся жизнь этноса, весь быт строится вокруг фигуры шамана, жреца или некой другой фигуры сакральной власти, которая берёт на себя общение с волшебным (сакральным) миром окружающей действительности. Шаман или жрец является интерфейсом между так называемыми «малыми богами», в окружении которых находится этнос, и самим этносом, воспринимаемым как единый, цельный организм.

Имея доступ к общению с богами, жрец судит и выносит оценку любым событиям, ссылаясь на более высокую, по отношению к этносу инстанцию, воспроизводя тем самым Традицию, и реализуя её в прикладном аспекте, что и сохраняет этнос, бесконечно воспроизводя. Примерно так, схематически, можно описать структуру социального устройства этноса, живущего вне истории, вне времени, но при этом, в самом центре бытия, которое ограниченно изведанным пространством окружающего вмещающего ландшафта.

Язычество — (от библейского языки, то есть изначальные племена, иное название — паганизм) является элементом причастности к этносу, то есть, этническим элементом, его неизбежной, главной составляющей частью. Этот набор сакральных символов, взаимодействие с окружающим волшебным миром божественной манифестации замкнутая этническая система может рециклировать и самовоспроизводить сколь угодно долго, бесконечно. Но в какой-то момент этнос может быть разомнут.

Когда этнос размыкается, начинается процесс утраты сакральности, десакрализации, перехода жизни этноса из пространства Вечности в пространство Времени, когда этнос входит во взаимодействие с другими этносами, также размыкающимися. Происходит слияние некоторого количества этносов в общую, новую социальную субстанцию следующего уровня, определяемую в этносоциологии как народ, или лаос. Не как народ, понимаемый в современном мире, — набор людей (калька с people) — а народ как органическая общность, коллективная субъектность, в момент становления которой этническая сакральность трансформируется в религию в следствии открытия народом для себя большого Бога, который и замещает место малых, бытовых богов этноса.

Действительно, в какой-то момент славянские племена, или как определяет их этносоциология — этносы — являлись носителями каждый своей сакральности. У каждого был свой жрец, сакральная фигура, свой главный бог и пантеон богов более низкого уровня. Но в момент размыкания славянских этносов, возникших вследствие взаимодействия, столкновения, а особенно в процессе этногенеза их с другими — финно-угорскими или тюркскими этносами – произошло складывания на этой этнической почве большого народа, который и был зафиксирован, как следующий этап социологического развития именно в момент прихода на Русь православия.

Народ (лаос) — это уже надэтническая социальная субстанция, которая, складываясь, порождая цивилизацию, государство, или религию, с принятием надязыческой, религиозной системы верований именно в следствии открытия, а затем познания большого Бога в рамках уже креационистской модели монотеизма. Коей и стало православие для народов восточнославянских, финно-угорских, тюркских, которые легли в основу большого русского народа, того народа, который создал русское государство, а потом и русскую цивилизацию. То есть религиозная трансформация является своего рода параллельным и неотъемлемым процессом, сопровождающим социальную трансформацию от стадии замкнутого существования этноса к историческому, теперь уже временному становлению народа. И это следующий уровень этносоциологического развития.

Но когда мы говорим о России, что очень важно отметить, мы подразумеваем нелинейность этого процесса, в отличие от того, как это представляется на Западе. На Западе считается, что историцисткий, прямолинейный взгляд на развитие на общества не имеет никакого обратного движения, этносы вливаются в народы, народы создают империи, империи распадаются на политические нации, политические нации растворяются в гражданском обществе, гражданское общество порождает глобальный мир. И всё, обратной дороги нет.

Но в России, которая являет собой модель государства-империи — стратегического единства многообразия, — мы наблюдаем соприсутствие и изначальных этнических форм, особенно на Кавказе, где традиционные этносы сакральны, являющиеся носителями своей изначальной традиции — адата, при этом, исповедуя ислам, сохраняя этнические формы и формы социальной внутренней организации, особенно чеченцы, которые сохраняют всё ещё тейпово-тукхумную модель самоорганизации.

Традиционные этносы в России соприсутствуют вместе с большим русским народом, создавшим наше государство-цивилизацию. В России есть элементы политической нации, сложившейся в больших городах. Есть представители гражданского общества в лице политической либеральной прослойки, живущей в крупных мегаполисах, таких как Москва и Питер. И в этих же мегаполисах живут с нами вместе представители эксцентрума — представители глобального общества, некие «общечеловеки», которые себя не отождествляют даже с нашей государственностью, а считают себя гражданами мира, частью глобального атомизированного общества. То есть все эти формы от этноса до постлюдей глобального мира не только присутствуют по факту, но и нормативны в рамках государства-империи.

В этом смысле, Россия чуть более сложная модель, и если в Модерне присутствие вообще какой-либо Традиции было недопустимо, отрицалось полностью, то в постмодерне, в который мы сегодня входим, религиозность воспринимается с безразличием. Постмодерну безразличны как любые формы Модерна — позитивизма или прогрессизма, так и любые формы Традиции. На всё это постмодерн смотрит, как на что-то не имеющее никакого значения. И это, как ни странно, даёт шанс Традиции на то, чтобы восстановить своё влияние, своё значение, постулироваться.

Но здесь очень важно понимать, что, обращаясь к теме язычества, мы неизбежно обращаемся к теме этноса, который и является только лишь естественной социальной средой языческой традиции. А значит, мы тем самым подходим к теме локализации сакральной этнической структуры, то есть, осуществляем некий процесс принудительного, волевого гомеостаза — процесса остановки лаогенеза, — активной, кинетической фазы становления большого народа, чем провоцируем своего рода распадения народа обратно на этнические составляющие.

То есть, поднимая тему реконструкции языческой традиции, мы, тем самым, пытаемся вывести фрагменты народа обратно в состояние этноса. Что возможно лишь через помещение их в традиционный для этноса, то есть аграрный вмещающий ландшафт; вывод их в сакральное замкнутое пространство; помещение в категорию Вечности, но не вместе с народом, а локально. Это как бы инициирование процесса лаогенеза — становления народа — вспять, в обратную сторону.

Глядя на то, что сделал с человечеством Модерн, а особенно на то, какие альтернативы предлагает Постмодерн, в этом, действительно, видится радикальное обращение к Традиции — как спасение от кошмара современного мира. Но это если принять западную логику линейной десакрализации, смирившись с тем, что после гражданского общества нас ждёт глобальный мир, и обратной дороги нет.

Однако мы не просто так оговорились, что Россия есть государство-империя, где холистским образом соприсутствуют все формы социальной трансформации изначального этноса, где они нормативны и сохраняются. В этом смысле, народ – в нашем случае русский народ с его православной традицией в основе, это не то что не преодолённая или тем более утраченная форма нашего существования, но главный источник сохранения и восстановления наших духовных, религиозных и даже сакральных форм, вплетённых в ткань православной традиции. И попытки вытащи эти нити из неё, расплести, чтобы заново соткать изначальные отдельные лоскуты, не видятся здесь положительным или тем более созидательным фактором. Скорее возвратом к изначальной традиции русских как народа, с его сохранением является восстановление традиционного, дореформенного, не модернизированного православия. Но, опять таки, в рамках русского государства-империи есть место и другим традиционным формам. То есть не «вместо», а «вместе».

Ещё раз: в рамках русского государства-империи этносы сливались в большой народ и на основе православия создали русскую цивилизацию. Этот процесс в постмодерне принимает обратный ход: народы опять распадаются на этнические составляющие, что в принципе в рамках империи, которой является Россия, вполне допустимо, но это должен быть личный выбор каждого.

Если Традиция настаивала на единственности истины, если Модерн говорил, что никакой сакральной и традиционной истины не существует, есть только человек, как мера всех вещей, то постмодерн заявляет, что «существует истина, но не одна». Каждый в постмодерне выбирает свою вертикаль, и движется по ней так, как считает разумным и для себя допустимым. Но надо учитывать, что любое упоминание о язычестве возвращает нас к теме этноса, а это уже процесс довольно рискованный для русского человека. Но, тем не менее, является его личным выбором, его личной вертикалью, по которой он собирается двигаться.

Поделиться в соц. сетях:
Понравился материал? Поддержи работу Фонда